Глава 5. Телеграммы на другой конец света

Лучший Форекс-брокер – компания «Альпари». Выгодные торговые условия, более 2 млн. клиентов, положительные отзывы реальных трейдеров, уникальные инвестиционные сервисы, множество бонусов, акций и призовых конкурсов, торговля валютами, металлами и CFD, качественная аналитика и обучение.

Не успел я толком начать торговать по новым правилам, как подписал контракт на двухлетние гастроли по миру со своим шоу. Сразу возникло множество вопросов. К примеру, как я буду вести дела, находясь на другом конце света? Я сразу очень живо припомнил пропущенный звонок от брокера. Если такое могло случиться в Нью-Йорке, как преодолеть эту трудность, будучи за тысячи миль оттуда? Я посоветовался с брокером, и мы решили поддерживать связь посредством телеграфа.

Еще мы договорились, что он будет отправлять мне авиапочтой еженедельный финансовый бюллетень Barron’s. Так я смогу следить, не идут ли какие бумаги в рост. А ежедневные телеграммы сообщали бы котировки акций, которыми я владел. Даже в такие места, как Кашмир и Непал, где шли мои гастроли, телеграммы исправно приходили каждый день. В них содержались цены закрытия моих бумаг на Уолл-стрит.

Чтобы сберечь время и деньги, мы с брокером условились об особом коде. Послания состояли только из перечня букв, обозначающих акции, за каждой из которых шла серия цифр, бессмысленных на первый взгляд. Например, они выглядели так:

B 32½ L 57 U 89½ A 120¼ F 132¼

Прошло несколько дней, прежде чем я понял, что для должного наблюдения за акциями этого мало. Я не мог выстроить свои ящики, не зная верхнего и нижнего пределов колебаний. Я позвонил в Нью-Йорк и попросил брокера добавлять к цене закрытия минимум и максимум за день. Телеграммы приняли такой вид:

B 32½ (34½ – 32⅜) L 57 (58⅝ – 57) U 89½ (91½ – 89) A 120¼ (121½ – 120¼) F 132¼ (134⅞ – 132¼)

Я не просил сообщать объемы торгов, чтобы не загромождать телеграммы. Ведь у всех моих акций объемы торгов были высокими, и я подумал, что если они вдруг сократятся, то я узнаю об этом из Barron's через несколько дней.

Так как мы с брокером знали, о каких бумагах идет речь, то пользовались только первыми буквами названий компаний. Но поскольку это не были те обычные сокращения названий акций, что известны во всем мире, то эти неизменно загадочные наборы букв и цифр пугали почтовых служащих почти повсеместно. Первое время они не отдавали мне телеграммы, пока я не объяснял подробно, что в них написано.


Знаете ли Вы, что: уже на протяжении многих лет один из наиболее солидных Форекс-брокеров – компания «Альпари» радует своих клиентов беспрецедентно высоким качеством предоставляемых сервисов и скоростью исполнения сделок (см. статистику).


Они думали, что я не иначе как тайный агент. С таким отношением я сталкивался сплошь и рядом, особенно на Дальнем Востоке. Хуже всего было в Японии. Почтовые служащие там были подозрительнее, чем где-либо; по всей видимости, японские бюрократы еще не до конца избавились от предвоенной шпиономании. Всякий раз, как я переезжал в новый город – Киото, Нагою или Осаку, – тамошние телеграфисты все как один глядели на меня с самыми мрачными сомнениями.

Приходилось каждый раз пускаться в пространные объяснения. А поскольку по-японски я не говорил, это было непросто. Забавно, что они оказывались совершенно счастливы, если я составлял бумагу, объяснявшую содержание моих посланий. А я ведь мог и наврать, но, похоже, это им в голову не приходило. С другой стороны, без такой бумаги они отказывались отправлять мои телеграммы.

Понадобилось много времени, чтобы их отношение изменилось. Я провел в Японии шесть месяцев и в конце концов сделался завсегдатаем телеграфов в большинстве крупных городов. Там даже стали радушно принимать мои телеграммы без расшифровки под подпись. Видно, по стране уже разошлась молва о чокнутом, но, судя по всему, безвредном европейце, без конца славшем и получавшем телеграммы со всякой финансовой тарабарщиной.

За время гастролей я побывал в Гонконге, Стамбуле, Рангуне, Маниле, Сингапуре, Стокгольме, Формозе, Калькутте, в Японии и многих других местах. Ясное дело, в таких дальних краях я испытывал и другие трудности при отправке и получении корреспонденции.

Одной из главных задач было не прозевать телеграммы во время переездов. Поэтому, пока я был в пути, их слали в два, а то и в три места. Одна и та же телеграмма вполне могла быть адресована в аэропорт Гонконга на рейс №2 компании PanAm, в аэропорт Токио и в токийскую же гостиницу «Никкацу». Таким образом, если она не находила меня перед вылетом, то я получал ее сразу после приземления. Трудности сношений с Уолл-стрит из лаосского Вьентьяна были немыслимыми. Начать с того, что телефонная связь отсутствовала напрочь. Единственная линия была проложена между американской военной миссией и посольством США, и мне от нее толку не было. Чтобы отправить или получить какие-либо послания, надо было брать рикшу и ехать на почту, которая работала восемь часов в сутки и закрывалась минута в минуту.

И так как между Нью-Йорком и Вьентьяном было 12 часов разницы, почта была закрыта как раз в те часы, когда биржа работала. Потому меня без конца терзала мысль, что пока я тут прохлаждаюсь, на рынке происходят важные события.

Придя однажды на почту, я нашел там ожидавшую меня телеграмму, которую переслали из Сайгона в Гонконг, а оттуда – во Вьентьян. Я вскрыл ее дрожащей рукой, будучи готов к самому худшему. К счастью, в ней не было ничего такого, что требовало бы действий.

Но Лаос – это еще что. В столице Непала Катманду, что в Гималаях, телеграфной связи, считай, совсем не было. Единственный аппарат стоял в индийском посольстве, через который и шло все общение с внешним миром.

Служащие посольства, судя по всему, считали, что заботиться о частных телеграммах, адресованных обычным людям, ниже их достоинства, и не утруждали себя их доставкой. Я был вынужден все время названивать в посольство, чтобы узнать, нет ли чего для меня. Иногда я звонил по десять раз, прежде чем мне милостиво разрешали прийти и забрать телеграммы. В довершение всего телеграммы были написаны от руки и едва читались.

В целом механика моих действий была такова: Barron’s, выходивший в Бостоне в понедельник, добирался до меня, если я был в Австралии или в Индии, к четвергу. Сие, разумеется, означало, что я отставал от Уолл-стрит на четыре дня. Однако если я замечал акции, которые вели себя согласно моей теории, я телеграфировал брокеру с просьбой сообщить мне о движении этих бумаг с понедельника по четверг, например, так:

ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ ДИАПАЗОН НЕДЕЛЮ И ЗАКРЫТИЕ CHRYSLER

Положим, если акции, по моему мнению, хорошо вели себя в ящике 60/65, я ждал из Нью-Йорка котировки за четыре дня, чтобы убедиться, что это по-прежнему так. Если присланные котировки показывали, что акции все еще сидели в своем ящике, я брал их на мушку и просил брокера сообщать котировки ежедневно, чтобы не прозевать их перемещения в другой ящик. Если я был доволен увиденным, то телеграфировал в Нью-Йорк приказ о покупке по определенной цене, который, по договоренности с брокером, действовал, пока я его не отменю, если не было указано иное. В паре с ним всегда шел стоп-лосс на случай падения цены после покупки. Типичная телеграмма выглядела так:

КУПИТЕ 200 CHRYSLER 67 СТОП-ЛОСС 65

Если же из четырехдневных котировок следовало, что акции выскочили из ящика 60/65 с тех пор, как я заметил их в Barron's, я о них забывал. Было слишком поздно что-либо делать. Оставалось ждать другой возможности.

Мне, вполне естественно, пришлось свести торговлю всего к нескольким бумагам. Мотивы были чисто финансовые. Если бы я тратил по 12-15 долл. в день на телеграммы с котировками, моя деятельность стала бы невыгодной, если бы только я не зарабатывал ну очень большие деньги.

Первое время мне было совсем не по себе. Не то чтобы пребывание в Нью-Йорке в прошлом как-то помогало мне, но возможность сноситься с Уолл-стрит по телефону давала ложное ощущение безопасности, и поначалу мне этого не хватало. Позднее, поднаторев в торговле по телеграфу, я понял ее преимущества. Отсутствие звонков, суматохи и противоречивых слухов делали мой взгляд на происходящее намного бесстрастнее.

Торгуя одновременно всего пятью-восемью бумагами, я автоматически был избавлен от путаного, суматошного движения сотен окружавших их бумаг. Я действовал лишь под влиянием движения котировок моих акций.

Я не мог слышать, что люди говорят, но видел, как они поступают. Словно я играл в покер и не знал ставок, зато видел все карты.

Тогда я этого не понимал, но позднее, став опытнее, проникся всей прелестью своего положения. Конечно, в покере игроки не стали бы показывать мне свои карты и попытались бы запудрить мозги разговорами. Но если не слушать, что они болтают, и, не отрываясь, следить за картами, можно догадаться, что они делают.

Сперва я упражнялся на бумаге, без денег, но вскоре обнаружил, что на бумаге все несколько иначе, чем в реальности. Это было все равно что играть в карты без единого доллара в банке. Удовольствие такое же, как от игры в бридж со старушками.

Без денег на кону все выглядело довольно просто. Но стоило мне вложить 10 тыс. долл., как картина поменялась. Прежде я легко справлялся с чувствами, но едва игра пошла на деньги, эмоции немедленно хлынули через край.

Телеграммы продолжали приходить изо дня в день, я постепенно привыкал к новому образу действий и чувствовал себя все уверенней. Беспокоило меня только одно. Иногда некоторые из моих акций совершали непонятные ходы безо всякой связи со своим предыдущим поведением.

Это меня озадачило, и пока я искал объяснение, я совершил важное открытие. Я вдруг осознал, что полностью предоставлен самому себе. Я уже точно не мог ничему научиться из книг. Наставлять меня было некому. Я был один на один со своими ежедневными телеграммами и еженедельными выпусками Barron’s. Только они и поддерживали мою связь с Уолл-стрит. Кроме них мне за объяснениями обратиться было не к чему.

Я жадно припал к Barron’s. Я листал его, пока страницы не начали выпадать, и наконец обнаружил вот что: непонятные колебания моих акций обычно совпадали с некими волнениями всего рынка. Получая котировки только своих бумаг, я совершенно забыл про возможное влияние на них рынка в целом. Я пытался управлять сражением, глядя лишь на один участок фронта. Это было важнейшее открытие, и я немедленно принял меры. Я попросил брокера в конце телеграмм добавлять значение индекса Dow-Jones Industrial Average (DJIA) при закрытии торгов. Я полагал, что это даст мне достаточно ясную картину поведения всего рынка.

Телеграммы приняли такой вид:

B 32½ (34½ – 32⅜) L 57 (58⅝ – 57) U 89½ (91½ – 89) A 120¼ (121½ – 120¼) F 132¼ (134⅞ – 132¼) 482,31

Получая первые телеграммы с дополнительной информацией, я радовался, как ребенок новой игрушке. Мне казалось, я нашел совершенно новый рецепт. Пытаясь увязать колебания DJIA с движением моих акций, я рассуждал так: если DJIA идет вверх, то и мои бумаги тоже.

Скоро я понял, что это не так. Попытка втиснуть движение рынка в жесткие рамки была напрасной. Это было невозможно сделать. Все акции вели себя по-разному, а не по заданной схеме. Я вдоволь с этим наошибался, прежде чем отвел DJIA его законное место. Я выяснил, что Dow-Jones Company публикует средние значения, всего лишь отражающие движение 30 избранных бумаг. Другие акции подвержены влиянию индекса, но не идут за ним безропотно. А еще до меня дошло, что индекс не предсказывает будущего; собственно, это не его задача определять, будут ли те или иные акции дорожать или дешеветь.

Постепенно я стал понимать, что связь между DJIA и отдельными акциями штангенциркулем не измеришь. Поиск этой связи был сродни искусству. В известной степени это напоминало живопись. Художник кладет краски на холст, следуя неким принципам, но каким – он и сам объяснить не может. Так и я чувствовал, что между DJIA и моими акциями есть связь, но ее нельзя установить точно. С той поры я продолжал следить за DJIA, только чтобы знать, слабеет рынок или крепнет. Я понимал, что общий характер деловой активности влияет на отдельные акции; бычьи или медвежьи настроения так или иначе передаются большинству.

Теперь, когда на мою теорию был наведен последний лоск, я чувствовал себя при полном параде. Я уже почти нащупал выключатели, и свет должен был вот-вот загореться. Оказывается, чтобы сформировать мнение об акциях, мне достаточно и телеграмм. Они были для меня точно рентгеновские снимки. Непосвященному рентгенограмма не говорит ни о чем. Врач же узнает из нее все, что нужно. Он соотносит увиденное с характером и длительностью болезни, возрастом больного и прочими симптомами, и только потом делает вывод. Глядя на телеграммы, я делал нечто похожее. Я сравнивал цены акций друг с другом, потом с DJIA, после оценивал разброс цен и тогда уже решал: покупать, продавать или держать.

Я проделывал это автоматически, не углубляясь в анализ. Я и сам толком не понимал, как это у меня получается, пока вдруг не понял, что я больше не твержу алфавит, а читаю. Вместо того чтобы, как ребенок, мучительно составлять слова из отдельных букв, я, подобно образованному взрослому, поглощал страницу текста одним махом и делал скорые выводы.

Попутно я обуздывал свои эмоции. Я действовал так: всякий раз, купив акции, я записывал, почему я их купил. И то же самое, когда продавал. Если я терпел убыток, я фиксировал, по какой причине, как я думал, это произошло, и впредь старался этой ошибки не совершать. Вот как выглядела одна из таблиц:

Эти таблицы здорово мне помогли. Я составлял их одну за другой и всякий раз чему-то учился. Я стал замечать, что у акций, как у людей, есть характер, что, если вдуматься, не такая уж нелепая мысль, ведь акции в конце концов прилежно отражают характеры людей, которые их покупают и продают. Как и люди, акции ведут себя по-разному. Одни спокойны, неторопливы, осторожны. Другие непоседливы, нервозны, всегда на взводе. Поведение одних я угадывал с легкостью. Они были последовательны в своих шагах, как верные друзья.

С другими я никак не мог сладить. Всякий раз, как я их покупал, они делали мне больно. Было что-то человеческое в их поведении. Они словно не хотели иметь со мной дела. Они напоминали человека, с которым ты пытаешься быть вежливым, а ему кажется, что ты его оскорбляешь, и он распускает руки. Я взял за правило не связываться с акциями, которые дважды оттолкнули меня. Я поднимался, отряхивался и шел покупать те, с которыми мог совладать. Это, разумеется, не означало, что люди с отличным от моего темпераментом не могли бы с ними справиться. Человек ведь тоже лучше уживается с людьми определенного склада.

Опыт составления таблиц ошибок стал одним из самых ценных в моем багаже. Я понял, что никогда бы не научился этому из книг. Это как с вождением автомобиля. Можно рассказать водителю, где какие педали и как держаться за руль, но ему еще только предстоит выработать собственное водительское чутье. Никто не объяснит ему, как понять, насколько близко от него впереди идущий автомобиль и когда пора тормозить. Этому можно научиться только на собственном опыте.

Покуда я летал по свету и орудовал на Уолл-стрит посредством телеграмм, ко мне понемногу приходило понимание того, что, становясь диагностом, я не превращался в пророка. Обследовав акции и убедившись в их крепости, все, что я мог сказать о них, было: «На сегодня, на этот час, на эту минуту они в полном здравии». Но я не мог дать гарантии, что назавтра они не подхватят простуду. Мои обоснованные предположения, неважно, насколько взвешенные, множество раз оказывались неверны. Но меня это больше не расстраивало. В конце концов кто я такой, чтобы указывать акциям, что им делать?

Даже ошибки не портили мне настроение. Если я был прав – что ж, чудесно. Если нет – я продавал, да и все. Это происходило автоматически, словно помимо меня. Я больше не гордился, когда акции росли, и не чувствовал себя уязвленным, если они падали. Я понимал, что применительно к акциям нельзя употреблять выражение «ценность». Истинная ценность акции – это ее котировки. А те, в свою очередь, полностью зависели от спроса и предложения. Я наконец уяснил, что не бывает пятидесятидолларовых акций. Если акция, стоившая 50 долл., дешевела до 49 долл., она становилась сорокадевятидолларовой акцией. Находясь за тысячи миль от Уолл-стрит, я успешно избавлялся от эмоциональной привязанности ко всем акциям, какими владел.

Еще я решил не думать раньше времени о налогах. Многие держат акции по полгода, чтобы показать долгосрочный прирост курсовой стоимости (и тем самым уменьшить налогооблагаемую базу). Мне это казалось неразумным. Держа падающие акции из налоговых соображений, я мог потерять деньги. Я решил, что буду сперва делать то, что правильно с точки зрения игры на бирже, – поступать так, как диктует поведение акций, а потом уже беспокоиться о налогах.

Словно акции решили подыграть мне в моем новом настрое: некоторое время я вполне успешно ими манипулировал. Я смело покупал, когда думал, что рассчитал все верно, и спокойно, без слез, продавал с убытком, если видел, что ошибся.

Одну из самых успешных операций я проделал с бумагами Cooper-Bessemer. Я покупал и продавал их трижды, каждый раз по 200 штук. Две сделки обернулись убытками, но третья принесла ощутимую прибыль. Вот подробности тех сделок:

Ноябрь 1956 года
Купил по 46 (9276,00 долл.)
Продал по 45⅛ (8941,09 долл.)
Убыток 334,91 долл.

Декабрь 1956 года
Купил по 55⅜ (11 156,08 долл.)
Продал по 54 (10 710,38 долл.)
Убыток 445,70 долл.

Январь – апрель 1957 года
Купил по 57 (11 481,40 долл.)
Продал по 70¾ (14 056,95 долл.)
Прибыль 2575,55 долл.

Некоторые другие бумаги, вроде Dresser Industries и Reynolds Metals, вели себя равно пристойно и дали мне неплохую прибыль. Но затем, летом 1957 года, когда я был в Сингапуре, дела вдруг пошли наперекосяк.

Я купил Baltimore & Ohio Railroad по 56¼. Я думал, что они сидят в ящике 56/61 и начнут расти. Но их потянуло вниз, и я расстался с ними по 55.

Тогда я попробовал Dobeckmun. Я рассудил, что они находятся в ящике 44/49, и купил по 45. Они стали валиться, и я сбросил их по 41.

Я купил Daystrom по 44, потому что думал, что они переходят в ящик 45/50. Продал по 42¼.

После этого я купил Foster Wheeler по 61¾. Мне показалось, что они перескочили в ящик 60/80. Когда они медленно повернулись ко мне задом, я скинул их по 59½, то есть как только они прошли дно ящика.

Последними шли Aeroquip. Я купил их по ценам от 23¼ до 27⅝. Они карабкались к 30, и я ждал, что они вот-вот начнут осваиваться в ящике 31/35. Этого не произошло. На 27½ сработал стоп-лосс.

И вот 26 августа 1957 года у меня не осталось ни единой акции. Мой автоматический стоп-лосс сработал по всем бумагам. На протяжении двух месяцев мои бумаги – все до единой – развернулись и одна за другой принялись сигать из верхних ящиков в нижние, и также одна за другой были проданы, пусть даже по причине падения всего на полпункта ниже положенного.

Мне это не нравилось, но что я мог поделать? Согласно моей теории мне следовало сидеть и терпеливо ждать, пока одна или несколько бумаг, которые я сбросил, или любая из тех, за которыми я наблюдал, засобираются ящиком выше. Весь на нервах, я глядел со стороны, без единого вложенного доллара, как цены продолжали падать.

А возможность вложиться между тем все не появлялась. Я не знал, что рынок вступал в одну из завершающих стадий величайшего в истории бычьего рынка. Прошло несколько месяцев, прежде чем это стало очевидно всем, и было объявлено о формировании медвежьего тренда. Половина аналитиков Уолл-стрит и тогда еще сомневалась. Они утверждали, что это всего лишь промежуточная коррекция, временная заминка растущего рынка. Впрочем, насчет того, что цены рухнули, разногласий не было.

Понятное дело, все эти мнения высказывались задним числом – когда уже поздно. Никто не советовал выходить из игры, когда это было действительно необходимо.

В связи с этим мне вспомнилась история Сталинградской битвы. Для Гитлера это был всего лишь очередной русский город, который предстояло взять. Пока шли бои за Сталинград, никто и не думал, что это поворотная точка войны. Долгое время об этом вообще мало кто догадывался.

Даже когда немецкие войска были уже на полпути назад, об этом по-прежнему говорили как о стратегическом отходе. Фактически же это был конец Гитлера. Нацистский бычий рынок закончился в день атаки на Сталинград.

Вот и я понимал, что не в состоянии оценить повороты истории в то самое время, как они начинают свершаться. Но меня искренне радовало, что, по мере того, как цены на Уолл-стрит продолжали падать, мой метод давать дёру при помощи стоп-лосса делал такую оценку необязательной. Система проявила себя много лучше, чем я ожидал. Она автоматически вызволила меня из ямы задолго до того, как настали по-настоящему плохие времена. Рынок изменился, но меня на нем уже не было.

Самое важное для меня в этом было то, что я не имел ни малейших оснований думать, что рынок покатится вниз. Да и откуда им взяться? Я был слишком далеко. Я не слушал предсказаний, не изучал фундаментальные показатели, не питался слухами. Я вышел из игры только из-за поведения моих акций.

Позднее, изучая бумаги, проданные автоматически, я обнаружил, что впоследствии, во время рецессии, они упали ниже некуда. Судите сами:

Я смотрел на таблицу и думал: если бы не мои стоп-лоссы, я бы потерял половину вложенного. Сидел бы я тогда как взаперти, прикованный к своим владениям, лишаясь последней надежды сколотить состояние. И единственным способом сбежать тогда было бы пуститься во все тяжкие, потеряв половину вложенных средств, а, может, и вовсе разорившись и уж точно отбив у себя всякую охоту к новым сделкам. Конечно, я мог бы купить эти бумаги и «отложить их в сторону». Таково классическое решение, пользующееся популярностью среди людей, называющих себя «консервативными инвесторами». Но теперь я считал их чистейшей воды спекулянтами. Как еще назвать того, кто держит акции, которые продолжают падать? Разумный игрок давно бы продал. А спекулянты продолжают держать в извечной своей надежде на то, что последняя карта в колоде станет счастливой.

Я думал о тех, кто в 1929 году платил за New York Central по 250. Держи они их сегодня, те бы стоили примерно 27. А ведь назовешь таких спекулянтами, так они еще оскорбятся! Пребывая в этаком вот праведном настроении, в первую неделю сентября 1957 года я получил очередной месячный отчет и сел проверять счета. Оказалось, что я возместил потери от сделки с Jones & Laughlin и мой первоначальный капитал в 37 тыс. долл. был почти нетронут. Многие операции были довольно успешными, но комиссионные и налоги сделали свое дело.

Когда же я вник как следует, то обнаружил, что имел сомнительную честь покинуть величайший в истории бычий рынок с массой впечатлений, огромным опытом, еще большей уверенностью и чистым убытком в 889 долл.

Содержание Далее

Перейти на Главную страницу сайта